Работа, путь к Богу – единое пространство, где нужно себя преодолевать

За что вы любите эту свою работу?

– Я люблю своих подопечных – мам и их детей. Я вообще люблю помогать. Может быть, в этом есть и гордыня. Потому что я с ужасом думаю, как пойду на пенсию и не смогу никому помогать. Имеется в виду, что сокращаются возможности: игрушку не купить, деньги не послать. Я привыкла, что я пришла, и случился праздник. Как в богадельне говорили: «Пришла Оля, принесла праздник». Одной бабушке – конфеты, другой – соленый огурец, то есть, когда есть финансовая возможность, маленькие радости можно доставлять. Купил — принес. Это проще. А когда нужно отдать что-то от себя – это уже посложнее. Но придется учиться и этому.

Конечно, иногда устаешь, дети разные бывают, и я ко всем отношусь по-разному. Но я здесь для того, чтобы помочь, и чтобы ребенок не заметил отсутствия мамы.

Иногда мамам хочется просто поговорить, и это может занять не один час. Бывает, я сама с мамами советуюсь по каким-то вопросам, например, ремонта или дизайна. Они же сидят дома и становятся экспертами по многим темам. У них такой крест. Я считаю, что они просто святые, потому что объективно тяжело нести этот крест из года в год. Я иногда мамам даже больше сочувствую, чем детям.   

Есть мамы, которые приняли эту ситуацию и научились в ней жить так же, как мамы обычных детей?

– У меня есть одна абсолютно счастливая семья. Ребенок у них появился после посещения Псково-Печерской лавры, где они долго молились. Его назвали в честь святого Симеона. Совершенно замечательный мальчик, сообразительный. Кстати, это загадка для врачей. У него отсутствует мозжечок, а он очень сообразительный. Телефон свой я сразу прячу: когда он его видит, начинает сразу кому-то звонить. Я все время что-то придумываю для него, недавно научила его кегли сбивать. Я его положила животом на диван, чтобы руки у него были свободные, дала ему шарики, поставила кегли, сказала, куда целиться, чтобы их сбить. Он сначала не понимал, а потом понял и так хохотал! Эта семья все время благодарит Бога за сына и свою жизнь.

Вы учитесь чему-то у этих семей, родителей?

– Я учусь, наверное, терпению. Хотя у меня не очень хорошо получается. В основном, я восхищаюсь. Иногда это помогает мне пережить какие-то свои ситуации. У них – не проходящая беда, которая стала жизнью. Я сама немного понимаю, о чем это, потому что у меня был ребенок в тяжелом состоянии неоднократно. Мне раза 3 говорили, что он не выживет скорее всего. Но это были временные ситуации. Он, конечно, с инвалидностью, но он может ходить, разговаривать, обслуживать себя. А у них это навсегда. Я не думаю, что до конца это понимаю. С некоторыми родителями и детьми у меня возникает такая связь, что я думаю, она останется, возможно, на всю жизнь, вне зависимости от того, где мы будем находиться.

Один ребенок звонит мне регулярно. Хотя год назад он перестал быть подопечным нашей службы. Я редко теперь к нему приезжаю, но разговариваю с ним раз в неделю точно. Он звонит мне сам, у него один палец работает, и он нажимает на телефон и начинает рассказывать про игрушки, мультики, спрашивает, что я смотрела. Я ему рассказываю про своих кошек, сыновей, иногда про новых детей вскользь спрашивает:

– А с кем ты сейчас сидишь?

– С Ленькой.

Он кричит в трубку: «Ленька, привет!» А Ленька, который говорить практически не умеет, улыбается. Машенька у нас в истерике от детей с инвалидностью, будучи сама ребенком с инвалидностью. Но когда я включаю громкую связь, и Диня кричит ей: «Машенька, ты завтракаешь?», она улыбается.

Как Вы преодолеваете сложности в работе, знакомы ли Вы с выгоранием?

– Иногда бывает остывание. Но, мне кажется, что это по моей вине. Здесь уместна ассоциация с молитвой. Если ты бубнишь молитву и не думаешь, что это нехорошо, то так и будешь ее все время бубнить. А если ты будешь думать, что это не молитва ни разу, и что ты сама не можешь это изменить, то Господь поможет. Надо все-таки просить, а не думать, что я последнюю молитву дочитал, как смог, и я молодец.

Нельзя себя «отрывать» от ребенка и думать, что он ничего не понимает. Нужно войти в его мир или хотя бы попытаться это сделать.

Конечно, иногда возникают мысли, что от меня мало пользы. Но их надо отгонять. Иногда не получается, тогда начинаешь уже злиться на себя, думаешь: «Да что же это такое!?» После этого уже легче взять себя в руки. Все требует труда, то есть, нельзя один раз «законсервироваться», это ежедневный труд, все время приходится возвращаться к своей цели. И когда ты себя возвращаешь к ней, становится легче.

Других трудностей, наверное, и нет. Все трудности на маме, потому что я-то как раз имею возможность отдохнуть и переключиться, а она не имеет. Еще с возрастом я чувствую, что многое становится неинтересно и неважно. Это хорошо, наверное. Раньше меня интересовали, например, вещи, сейчас с трудом замечаю, что надеваю. Главное — на погоду посмотреть, чтобы не замерзнуть.

А что важнее всего в жизни для Вас?

– К Богу надо идти, я не знаю, правда, как к Нему идти, но пути при этом известны. Трудностей много. И вот мы на этом пути топчемся. Для меня все это едино: моя работа, дети с мамами, молитва, мое посещение храма. Это одно пространство, где все время надо бороться. И делать все, что можешь. Еще надо иногда отсекать то, что ты делать не можешь. Понять, что уже не потянешь это дело. Ловлю себя на мысли, что святые, наверное, так не поступали. Вот Иоанн Шанхайский, думаю, не говорил «нет».

А потом я себе говорю: «В Евангелии написано, прежде чем башню строить, нужно все просчитать». Потому что когда я перебираю с нагрузкой, то на следующий день лежу без сил. Я должна быть в тонусе, а для этого надо беречься каким-то образом. В молодости эта мысль не приходила, и даже когда я начала работать в богадельне. Сейчас она приходит все чаще и чаще. У меня, например, есть дети, которые хотели бы со мной больше общаться, но приходится выбирать, потому что я не могу общаться со всеми. Я и так редко общаюсь с теми, кто жаждет со мною общения. Например, с Лидочкой. Я с ней сидела недолго, но мы успели сдружиться. У меня есть какая-то постоянная мысль, когда я выйду на пенсию, может, буду к ней ходить. Но сейчас я понимаю, что нет, она далеко живет. Я понимаю, что этот ребенок, говорящий и думающий, требует много моих физических и душевных сил, а у меня их, скорее всего, не будет, и я ей отвечаю, что занята очень, но мне горько так говорить.